Бердников Алексей - стихи
Главная arrow Бердников Алексей arrow В ХЛЕБНОМ ПЕРЕУЛКЕ
В базе 16641 стихотворение 112 авторов.
В ХЛЕБНОМ ПЕРЕУЛКЕ



У Тетушки каморка -- загляденье,
Пестреет ситцами что маков цвет.
У ней и сами маки в заведенье:
В фарфоровом кувшине их букет.
Там вышивки -- предмет ее раденья --
Собраньем скромным излучают свет.
Здесь вовсе без стесненья, словно в поле,
В горшках рассажены желтофиоли.

Буфет -- и в нем от Гарднера сервиз,
Амур, Психея, пастушки, пастушки,
Чуть дальше -- огненный ковер завис,
Под ним кровать: подзоры да подушки,
Потом окно и над окном карниз,
В окне цветов и трав, что на опушке,
А за опушкой двор, обычный двор
С обрывком неба словно бы впритвор.

Засим зеркальный шкаф вполоборота --
Приют молей, архивов, блуз и книг,
Засим дивана золотая рота --
Глаза закроешь и вплывет в сей миг
Рыдван огромный наподобье грота
С чудесным запахом сушеных фиг --
Диван прохладней теннисного корта,
Где все уютно так и так потерто.

Отец кушеток, прародитель соф
Со спинкой темной ласкового кедра!
Ты, верно, не был в жизни суесоф.
Со скрипом свету отворяя недра,
Распахивал рукам жилище сов
И сыпал обувью и сором щедро,
Но ты с любым побился б об заклад,
Что заключаешь в чреве лучший клад,

И ты бы выиграл, конечно, в споре!
Каких сокровищ не таил твой зев.
Беспомощно, как утка на Босфоре,
Там сверху кувыркалась дама треф.
Как на плацу, здесь находились в сборе
Кавалергарды, в службе посерев,
Кольт, фотоаппарат с пластиной сизой
И виды гор без бизы или с бизой.

Там дожидались компас и секстан,
Иль то, что мнилось в те года секстаном.
И я туда все лазал неустан
В каком-то вожделенье непрестанном,
Сгибая втрипогибели свой стан --
Не извлечешь меня и кабестаном --
Да никому до нас и дела нет,
Ведь дома Тетушки день целый нет!

А наверху, где шпильки и заколки,
Бог Шива, многолик и многорук,
Взирает скалясь на меня как волки,
Сливая спицы рук в блестящий круг,
И сундучок часов с диванной полки
Постукивает дятлом -- тук да тук --
Над чашей, где, досуг и назиданье,
Лежат бобы -- для таинства гаданья.

Засим -- на темной тумбе чемодан
Особого чудесного устройства,
Ему великий чистый голос дан
Немного металлического свойства.
Вам, как перед отплытием в Судан,
Уже снедает душу беспокойство.
Сладка тревога, но велик ли риск?
Снимите крышку и поставьте диск!

Игла запрыгала и зашипела.
Вас охватила сладостная дрожь,
Душа так отделяется от тела,
Так жаворонок покидает рожь --
А ведь еще пластинка не запела!
И вдруг! ... Ах, песня, песенка, не трожь
Нутра мне в этом теле жалком, утлом
Ни "Ночью светлой", ни "Туманным утром"!

Я плакать не хочу над чепухой,
Я над серьезным в жизни не заплачу,
Не тронусь и ничьей слезой глухой
(А если тронусь -- ничего не значу),
Но льется голос под иглой сухой --
И влагу глаз в напрасных муках трачу,
Не размягчая сердца ничьего,
Не изменяя в мире ничего!

Ах, песня, песенка, не надо боле
Мне сердце тихой грустью теребить --
С тобою я совсем не воин в поле,
Я погубить -- могу, но как любить --
Чтоб сердце раскрывать для тяжкой боли --
(Ее же только плачем и избыть) --
Но не избыть ни рая мне, ни ада!
Послушай, песня, песенка, не надо!

Пластиночка, спиралью борозда,
Свивайся под иглой и развивайся.
Вальдтейфеля "Полярная звезда"
Взойдет на смену Штраусовского вальса.
Потом Изольда выйдет изо льда,
Чтоб голос чистой мукой изливался --
Баюкая несчастную себя,
Чтобы в последний сон прейти, любя.

А нежные танго? Ни дня без Строка!
А польский хор? Или гавайский джаз?
А легкий суинг? А самба-кариока?
А приближающий свой смертный час
Каварадосси? Словом, нет порока
В том, чтоб вкушать контральто или бас,
Зане предвижу, что и ты, читатель,
Веселой черной музы почитатель.

И вот -- музыка зыблется пока --
Садись, читатель, у четвертой стенки,
На горбовидной крышке сундука,
Что точно умещается в простенке
Между углом и дверью кабачка,
Где с жарким чаем подаются гренки, --
И слушай музыку, гляди в окно,
Где голуби летят на толокно.

Недавно Тетушка пришла с работы
И фартук повязала у плиты.
У Тетушки улыбчивы заботы,
У Тетушки дневные маяты
Легки и упоительны, как соты,
У Тетушки возвышенны тщеты.
Читатель, посмотри, как услуженье
Как бы становится уже служенье!

Оставь окно и обернись на дверь:
Сейчас, сейчас взойдет она, вниманье!
Что смотришь на меня? Очами вперь
В дверной проем! Ты полон пониманья
Того, что здесь свершается теперь?
Какое в самом деле расстоянье
Меж чередой явлений дорогих
И тем, что ты увидишь у других!

Она вошла! Вскочил ты не напрасно,
К ладони ароматной наклонясь.
Теперь смотри, как вся она согласна,
Как улыбнулась вся, чуть наклонясь --
Не правда ли, я прав -- она прекрасна! --
Как, меж шкафами и столом виясь,
С живою плавностью она крутится,
Воркует и щебечет, словно птица!


Ее шестидесяти ей не дашь:
Глаза блестящие и молодые.
Ну где ты, Перуджино карандаш?
И волосы -- светлы, но не седые.
От жизненных кручений -- и следа ж...
Ну где вы, звери-лошади гнедые? --
Она бы выпорхнула на крыльцо...
Живое, доброе у ней лицо.

Речь ласковая сладостно-небрежна,
Движенья грациозные легки.
Звенит посуда вкрадчивая нежно,
И чашечек раскрытые цветки
Взирают томно, влажно, белоснежно,
Вбирая в зев цветные кипятки.
И вот кадильницы Прекрасной Даме
Курятся над прелестными перстами.

-- Не торопитесь, -- молвит, -- чай горяч!
Не ровен час -- и рот свой обожжете!
-- Ах, Тетушка, да разве ж гость не зряч --
Да и потом ведь Вы-то как-то пьете? --
Люблю дерзить ей, ей со мной хоть плачь!
Вот кстати случай вам, пожальтесь тете,
Начав, как о ничтожном пустяке,
Как я дерзить дерзаю в языке.

Мне погрозив, начните: "Ваш племянник..."
Она тотчас же: "Мой племянник, как?
Ах, вы, конечно, правы: он не пряник...
Да без отца растет ведь как-никак.
Вы говорите -- темен? Нет, смуглянек...
Конечно, все в стихах его не так,
В них все, я чаю, первобытный хаос...
Так он ведь -- не Надсон и не Ратгауз!

Возьмите все-таки и вы на вид,
Что нынче больно уж нища словесность,
И, стало быть, и так писать не стыд.
Где в языке приязливость, уместность?
Поэт -- бандитствующий индивид,
Или -- ничтожество, одна известность... "
Тут вы еще подкрутите фитиль:
"А стих! А форма! А язык! А стиль!"

О форме тетя скажет вам по форме,
Что "дело тут совсем не в языке,
А в том, что все нуждаются в прокорме.
И даже с типуном на языке
Теперь поют, и в милицейской форме
Теперь поют, и что на языке
У всех -- будь женщина или мужчина --
Стихотворение, как матерщина".

Очки наденет и возьмет тетрадь
Чтобы прочесть свои шестнадцать строчек.
Там все как в заповеди "не украдь",
На месте знаки запятых и точек.
Там слов организованная рать
Пленяет сердце в вас без проволочек.
Вы брякнете, повержены, тихи:
"Изрядные, изрядные стихи!

Как? По заказу? Иль по вдохновенью?"
И молвит вам смутясь: "Какой заказ!
Верней сказать вам -- для отдохновенью.
А вдохновенье -- что мне за указ!
Так ждать его мне нет обыкновенью.
Как за перо возьмусь -- тотчас экстаз.
А отложу перо -- и нет экстазу.
А чтоб иначе -- не было ни разу.

Однако, вы зачем-то ведь пришли?"
-- Да нет, я на минуту, так... по делу...
-- Так что же вы? Едва ведь не ушли!
Уж я вас заболтала до пределу...
Так в чем же дело? -- Да... видите ли...
(Но бегают глаза у вас по телу,
И вы готовы провалиться в пол
На полный рост или хотя бы -- впол).



Бердников Алексей
 
< Пред.   След. >

Другие произведения автора

КОЩУНСТВЕННЫЙ НЕДОРОСЛЬ
В ХОМУТОВСКОМ ТУПИКЕ
ЖИДКОВ
ИЗ ХОМУТОВСКОГО -- В ХЛЕБНЫЙ
МОИ УВЕСЕЛЕНИЯ
Реклама:
По истечении срока действия авторских прав, в России этот срок равен 50-ти годам, произведение переходит в общественное достояние. Это обстоятельство позволяет свободно использовать произведение, соблюдая при этом личные неимущественные права — право авторства, право на имя, право на защиту от всякого искажения и право на защиту репутации автора — так как, эти права охраняются бессрочно.