Алейник Александр - стихи
Главная arrow Алейник Александр arrow Просыпайся, дружок, просыпайся.
В базе 16641 стихотворение 112 авторов.
Просыпайся, дружок, просыпайся.
Просыпайся, дружок, просыпайся.
Голубые глаза открывай.
Я тебя, лейтенантик запаса,
подсажу в ленинградский трамвай.

Через день начинается лето,
набухают любовью сады.
Небо птицами насквозь пропето
и всплывают дворцы из воды.

Мне с тобой, рядовому бродяге,
часовому болезной луны,
в невоенной шататься рубахе
по зеленым траншеям весны.

И кружа над Невой и мостами
в неотвязном пуху тополей,
слышать будущего нарастанье
в легкомысленной жизни моей.

Будто трубы трубят золотые
над землёй высоко в тишине,
где мы ходим с тобой, молодые,
по одной ленинградской весне.

Ты, моя докторица большая,
от печалей моих излечи
и к трезвону второго трамвая
прицепи от бессмертья ключи.



новые берега


I

...повернулась плечом и уткнулась в плечо,
лоб был влажен, хотеть не хотелось еще,
но еще обвивала меня горячо,

дышишь... бедный скелетик ... костяная нога...
жизнь, конечно, кромешна, разлука туга,
входим на вдохе в новые берега,

свет смежает глаза, жизнь наощупь бредет,
за зазором зазор теплый выдох прядет
черносветлый узор - коридор - так вперед...

II

В влажные клеммы любви - вход, распаленный сердечник,
в спас и замес на крови вдвинуты горла и плечи.
Нас заплетает узор рёбер, коленей, лопаток.
Выступ вступает в зазор - в правильный миропорядок.
Кто там, смешав нас, следит сверху за нами бессонно,
грудь прижимая к груди, гонит в сосудиках солнца,
в рысь замираний, рывков, так вылезают из кожи -
вон из костей, из гребков рук к прошивающей дрожи.
Вобранный воздух во ртах вогнут в гортанные трубы,
в вырытый ход для крота в общей норе носогубой.
Головы в душном дыму, в палево-голом угаре...
Нечего делать уму в сомкнутой в целое паре.
Ева, Ревекка, Рахиль, Лия, Эсфирь, Магдалина -
ветра горячего пыль, света светящая глина,
выгиб ребра моего, выломанного из рёбер...
Мне хорошо, на него солнце Эдема угробив.

III

Я не руками, ртом касался,
груди мерцающей и плеч,
подставленных... и свет мой освещался,
но как немел язык, темнела речь.

Едва ли сознавая, создавали
мы что-о нежное, чему названий нет...
Лежали улицы - карандаши в пенале
да детский дребезжал велосипед.

И губы целились и локти улетали,
так птицы бедные кружат у тайных гнезд,
когда мы ненадолго замирали,
и слышали... как мир огромен, прост.

IV

...до сердцевины кости состоять из кого-то другого
глазом косить на себя не узнавая
себя
вот мы какой головоломкой для Бога
стали перепутавшись снами
и явью и пальцами и
серединами
тел
головами в бездонные стороны ночи
в карие-серые-синие очи
всех кто до нас занимался вот этим
дивным
в котором я потерял твой
ты мой
колошматящий сердцем предел

V

Бьются пойманной рыбой, но сеть все не рвется, не рвется,
тянется только густая ее ячея,
рот достает, как звезду на ведре, из колодца
горла, какое-то сиплое "я-а-а",
лучше рычать... и по клейкому телу,
вытянуть этот рык, этот вой...
Боже ты мой... глядят в пустоту обалдело
веки слепые, ресницы по краю, под вздрагивающей слепой скорлупой.

VI

...здесь мы не умерли и нас не настигла
наша слепая судьба, но вроде тигля
для алхимических опытов по чернокнижью
нашего времени, - дни переплавят и выжгут
плоть, что болела, любила, хотела
то табаку, то вина-винограда, то тела, -
и то ей больно, то жарко, то колко, то нежно...
вид наш посмертный скелетом и черепом брезжит
через нее, через червям в обработку,
то что ласкала она, что целовала в охотку.
Выплави что-нибудь вечное, что не растает,
из того, что потом лопухом зарастает,
а как живет - все то рыщет любовного лона,
на побережьях бетонных под нервным прибоем неона.

VII

Вот где бессмертье мгновенное наше -
миг пробиваемый вглубь - в позвоночник времён,
тьма обернулась - голою - шасть из рубашек -
в искрах бенгальских на икрах под резким ребром.
Резвые мы и нарезаны зверски ломтями,
жри нас бессмертье, за груди кусай, за мослы,
мы растолкаем друг дружку, подвздошьем, локтями,
мы не в такие ещё заплетёмся узлы.
Вещая буква ночей, осьмилапый ероглиф сопящий,
кто прочитает замятое, потное это письмо,
а запечатает, - бросит в голубенький ящик,
чудная вещь... оно адрес поставит само...

VIII

Тот кто нас надышал на стекло мировое,
на туманный налет, а потом прочертил
наше ранимое тело живое,
далеко отошел, да и нас погулять отпустил.
Всюду чудится глаз Его, мнится слух Его напряженный,
даже когда неподвижно лежим, вроде спутанных змей, -
жжётся Он... что ж, зализывай край обожжённый,
как дитя неразумное, от костра отойти не сумев.
И чем дольше живем, тем становится зрение четче,
будто вышел из пламени через редеющий дым,
проясняются улицы, ночи, шумящие светлые рощи,
может быть, наконец, мы лицо Его в них разглядим.



романс


Ты ли мне снилась, другая ли,
тоже как ты сероглазая,
губы и лоб белый таяли,
плечи как шарфики газовые
ветру в забаву прозрачную
вверх улетали, бессильные...
вот вы уж в небе растрачены
птицами, воздухом, зимами.

Также и я в эфемерное
нечто из глаз ваших вылился,
в столь безобразно неверное,
что не удержат усилия
памяти вашей недевичьей, -
был - исчезаю и падаю,
вкось отлетаю от плечиков
ваших - клочечками, падалью.

Сон на такие материи
неочевидные тратится,
вроде воздушного терема,
где все давно пораскрадено,
только остался мучительно-
синий, с ресницами черными,
взгляд, в нем читаешь "...ищи тебя
в несуществующем городе..."




Алейник Александр
 
< Пред.   След. >

Другие произведения автора

Деревья стволами запомнили ветер,
Одинокие мы, одинокие
Одинокие мы, одинокие
Людмиле Шаковой
Здравствуй, смотритель цветов: желтого, бурого, черного,
Реклама:
По истечении срока действия авторских прав, в России этот срок равен 50-ти годам, произведение переходит в общественное достояние. Это обстоятельство позволяет свободно использовать произведение, соблюдая при этом личные неимущественные права — право авторства, право на имя, право на защиту от всякого искажения и право на защиту репутации автора — так как, эти права охраняются бессрочно.